портрет

(no subject)

СЕМЁН НАДСОН ( 14 (26) декабря 1862 - 19 (31) января 1887 (24 года)
(день памяти)

* * *
Сколько лживых фраз, надуто-либеральных,
Сколько пестрых партий, мелких вожаков,
Личных обличений, колкостей журнальных,
Маленьких торжеств и маленьких божков!..
Сколько самолюбий глубоко задето,
Сколько уст клевещет, жалит и шипит,—
И вокруг, как прежде, сумрак без просвета,
И, как прежде, жизнь и душит и томит!..
А вопрос так прост: отдайся всей душою
На служенье братьям, позабудь себя
И иди вперед, светя перед толпою,
Поднимая павших, веря и любя!..
Не гонись за шумом быстрого успеха,
Не меняй на лавр сурового креста,
И пускай тебя язвят отравой смеха
И клеймят враждой нечистые уста!..
Видно, не настала, сторона родная,
Для тебя пора, когда бойцы твои,
Мелким, личным распрям сил не отдавая,
Встанут все во имя правды и любви!
Видно, спят сердца в них, если, вместо боя
С горем и врагами родины больной,
Подняли они, враждуя меж собою,
Этот бесконечный, этот жалкий бой!..
портрет

При свете восковых свечей

"Много лет, во время советской периода нашей страны, о Великой войне - о Первой мировой войне, было не принято вспоминать. С открытия же в здании Ратной палаты музея «Россия в Великой войне» положение резко изменилось, музей как раз создан для того, чтобы рассказывать о ней. Периодически, два-три раза в год, в музее устраиваются новые выставки. Вот и только что открывшаяся выставка «При свете восковых свечей» рассказала о придворном художнике Михаиле Кирсанове (1889-1958), написавшем множество портретов воинов – Георгиевских кавалеров.

Открыли выставку, разрезав ленточку, две внучки художников–друзей (Михаила Кирсанова и Ивана Нефедова) – Ольга Кирсанова и Наталья Федорова. Трогательно, что две семьи на протяжении множества лет через революции и войны пронесли и сохранили материалы о своих предках. Как сказала Наталья Федорова, внучка Ивана Нефедова, ее дед был осужден за якобы контрреволюционную деятельность. И когда она говорит в наше время, то ей никто не верит, что в середине 20-го века ее деда этапировали в Сибирь – пешком. Этот длинный путь он проделал в лаптях, а в сапогах он бы все ноги стер. Так что, сохранение картин, вещей ее деда в семье - свидетельствует о мужестве членов семьи.

Идее выставки, посвященной художнику Михаилу Кирсанову – более трех лет, с тех пор как его внучка Ольга Кирсанова познакомилась со старшим научным сотрудником ГМЗ «Царское Село» Ларисой Бардовской. Показательно, что появляются в поле зрения исследователей периода первой четверти 20-го века новые имена и истории, с ними связанные. И те времена – накануне революции и после - становятся более выпуклыми, а белых пятен становится меньше. Об этом говорили на открытии выставки и заместитель директора по науке ГМЗ «Царское Село» Ираида Ботт и Лариса Бардовская.

Михаил Кирсанов (1889-1958) родился в бедной крестьянской семье в Ярославской губернии. Но откуда-то свыше у него взялась страсть к рисованию. Он выменивал у проезжих торговцев карандаши и бумагу – и рисовал. Сначала – это были копии лубочных картинок, а затем, когда он нанялся на сезон подпаском пастуха, то пытался с натуры рисовать коров, свиней, лошадей. В деревне это заметили. И его отец определил сначала мальчика в иконописную мастерскую в ближайшее село Солотча, а потом Михаил сам добрался до Москвы. И там обратил на себя внимание художника Виктора Васнецова. Тот, посмотрев работы тринадцатилетнего подростка, стал его готовить на поступление в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Вскоре мальчик туда поступил, и ему выпало счастье учиться среди товарищей, многие из которых потом стали его друзьями на всю жизнь. Особая дружба у него сложилась с Иваном Нефедовым, который был родом из города Иваново-Вознесенск. Преподавал Михаилу брат Виктора Васнецова – Апполинарий, а также Алексей Корин, Константин Коровин. Он также посещал портретный класс Валентина Серова, был Третьяковским стипендиатом.

После училища друзья приехали в Петербург. По протекции Виктора Васнецова Михаил Кирсанов попадает в ближайший круг императора Николая II, а Иван Нефедов продолжает обучение в Академии художеств.
В 1914 году Россия вступает в Первую мировую войну. И в 1915 году Михаил Кирсанов пишет портреты особо отличившихся в боях воинов - Георгиевских кавалеров. Этим не только он занимался, но писали героев и художники Сергей Девяткин, Владимир Поярков, Иван Стреблов. Обычно художникам давали черно-белую фотографию воина и его словесное описание. Всего создали 151 погрудных портретов. До нашего времени сохранилось 14 портретов кисти Кирсанова. Портреты предназначались для того, чтобы экспонироваться в Ратной палате. И ныне на выставке представлены некоторые сохранившиеся портреты, в частности, его портрет подпрапорщика 71-го пехотного Белевского полка Егора Озерова из фондов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи.

В то же время Михаил Кирсанов участвует в создании альбома «Феодоровский Государев Собор в Царском Селе». Он пишет шесть картин маслом интерьеров Феодоровского собора. До нашего времени дошли четыре картины, которые представлены на выставке: «Царицыно место при свете восковых свечей», «Вид от алтаря на входную дверь», «Погребение Христа в нижнем Пещерном храме Феодоровского собора» «Богослужение в Феодоровском соборе в присутствии Николая II», сохранились в фонде ГМЗ «Царское Село». На картинах теплится свет от свечей и освещает мягким светом богатое убранство и интерьеры Федоровского собора. Это свечение усиливает умиротворяющее состояние, исходящее от картин. Интересно, что на одной из картин Николай II изображен в синей черкеске, и тут же в витрине представлена его подлинная черкеска, которая также сохранилась и экспонируется сегодня.…

После революции Михаил Кирсанов уехал к себе на родину, где продолжил писать картины – натюрморты и пейзажи. Он преподавал в изостудиях, писал копии известных картин. Последние годы он провел в Звенигороде, где продолжал заниматься творчеством. Все эти годы к нему приезжал Иван Нефедов, также Михаила Кирсанова посещали и другие художники. Теплые отношения у него сложились с художником Филиппом Малявиным. Свидетельством их добросердечных отношений служит портрет Малявина, написанный Кирсановым, который можно увидеть на выставке.

Завершает экспозицию натюрморт Кирсанова «Чаща с цветами» и рядом же, в витрине, настоящая ваза с подобным букетом, что и на натюрморте. Фабула натюрморта и композиции таковы. Когда-то императрица Александра Федоровна подарила молодому художнику чайный сервиз из кузнецовского фарфора. Как видим, художник его сберег - чайная пара запечатлена на картине и представлена в композиции. А цветы, изображенные художником в синей вазе, - розы, девичий виноград, клематис – те, цветы, которые обожали в императорской семье. Таким образом, художник на закате своих дней решился вложить во вроде бы обычный натюрморт воспоминания о Царском Селе, которые, видимо, были для него незабвенны."

Автор статьи - Марина Орлова.
портрет

Может быть в часовне, за околицей,

Может быть в часовне, за околицей,
Где-нибудь в олонецкой глуши,
Сам Господь наш за Россию молится,
За спасение ее души!

Дмитрий Иосифович Кленовский (наст. фам. Крачковский; 24 сентября (6 октября) 1893, Санкт-Петербург — 26 декабря 1976, Траунштайн, Германия) — петербургский поэт, «Последний царскосёл», по отзыву Нины Берберовой. С 1942 г. в эмиграции.Жил в Траунштейне, Бавария, писал до самой смерти. Всего в Германии издал 11 поэтических сборников (последний издан посмертно в 1977 г. радениями вдовы поэта М. Д. Крачковской и проф. Р. Ю. Герра). "Последний акмеист", "последний поэт серебряного века" - так именовали критики Дмитрия Кленовского. До последних дней поэт надеялся, что когда-нибудь он вернется на родную землю.

Н. Гумилёв, которого Кленовский очень уважал как старшего то­варища по Царскосельской гимназии и как жертву большевистского насилия, служил ему духовным образцом.

РОДИНЕ

Между нами — двери и засовы.
Но в моей скитальческой судьбе
Я служу тебе высоким словом,
На чужбине я служу тебе.

Я сейчас не мил тебе, не нужен,
И пускай бездомные года
Все петлю затягивают туже —
Ты со мной везде и навсегда.

Как бы ты меня ни оскорбила,
Ни замучила, ни прокляла,
Напоследок пулей ни добила
Ты себя навек мне отдала.

Душное минует лихолетье,
Милая протянется рука…
Я через моря, через столетья
Возвращусь к тебе издалека.

Не спрошу тебя и не отвечу,
Лишь прильну к любимому плечу
И за этот миг, за эту встречу,
Задыхаясь, все тебе прощу.
1952
Из сборника «Неуловимый спутник» (1956)

...
О, славные содружества поэтов
Благословенной пушкинской поры!
Где ваши клятвы, пылкие приветы,
Беседы и невинные пиры?
Где ваши споры, где ночные бденья
На берегах торжественной реки,
Звенящие, как струны, посвященья,
Упоминанья, краше чем венки?
Все отошло… Мы вам уже не пара!
Мы мелочны, завистливы, скучны,
И даже самым совершенным даром
Развлечены, но не потрясены.
На сердце нам, заветно и глубоко.
Высокой дружбы не легла печать.
Вот почему и радости высокой
В стихах у нас – увы! – не прозвучать.
1958
...
О, только бы припомнить голос твой —
Тогда я вспомнил бы и этот город,
И реку (не она ль звалась Невой?),
И колоннаду грузного собора,
И тонкий шпиль в морозной вышине,
И сад в снегу, такой нелетний, голый…
О, если б голос твой припомнить мне,
Твой тихий голос, твой далекий голос!
Что это все мне без него? А он…
Он потонул, как все тогда тонули:
Без крика, без письма, без похорон,
В тифозной качке, в орудийном гуле,
С последней шлюпкой, на крутой волне
Отчалившей от ялтинского мола…
О, если б голос твой приснился мне,
Твой дорогой, твой потонувший голос!
1955
Из сборника «Неуловимый спутник» (1956)

«Он [Кленовский] не только стал, но и твердо признан одним из лучших поэтов Русского Зарубежья. Думаю, что он и один из лучших лириков России середины нашего века. Печать большой поэтической личности лежит на нём. […] Его поэзия безупречно соразмерна, у него нет столпотворения ни вещей, ни звуков. Он говорит просто, иногда как бы по-домашнему, но всегда есть в нём торжественность, даже в самом малом. Капля по капле, текут его строки, рождая мир поэзии, строго ему принадлежащей.» — Архиепископ Иоанн (Шаховской)
#поэзия_СПб@blist_spb
портрет

(no subject)

Чугунная ограда,
Сосновая кровать.
Как сладко, что не надо
Мне больше ревновать.

Постель мне стелют эту
С рыданьем и мольбой;
Теперь гуляй по свету
Где хочешь. Бог с тобой!

Теперь твой слух не ранит
Неистовая речь,
Теперь никто не станет
Свечу до утра жечь.

Добились мы покою
И непорочных дней…
Ты плачешь – я не стою
Одной слезы твоей.

Царское Село. 27 августа 1921 года

портрет

(no subject)


Сохнет стаявшая глина,
На сугорьях гниль опенок.
Пляшет ветер по равнинам,
Рыжий ласковый осленок.

Пахнет вербой и смолою,
Синь то дремлет, то вздыхает.
У лесного аналоя
Воробей псалтырь читает.

Прошлогодний лист в овраге
Средь кустов, как ворох меди.
Кто-то в солнечной сермяге
На осленке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,
Но лицо его туманно.
Никнут сосны, никнут ели
И кричат ему: "Осанна!"


Сергей Есенин 1914
портрет

(no subject)


Я видел древний Иордан.
Святой любви и страха полный,
В его евангельские волны,
Купель крещенья христиан,
Я погружался троекратно,
Молясь, чтоб и душа моя
От язв и пятен бытия
Волной омылась благодатно.

От оных дум, от оных дней,
Среди житейских попечений,
Как мало свежих впечатлений
Осталось на душе моей!
Они поблёкли под соблазном
И едким холодом сует:
Во мне паломника уж нет.
Во мне, давно сосуде праздном.

Краснею, глядя на тебя,
Поэт и труженик-художник!
Отвергнув льстивых муз треножник
И крест единый возлюбя,
Святой земли жилец заочный,
Её душой ты угадал,
Её для нас завоевал
Своею кистью полномочной.

И что тебе народный суд?
В наш век блестящих скороспелок,
Промышленных и всяких сделок,
Как добросовестен твой труд!
В одно созданье мысль и чувство,
Всю жизнь сосредоточил ты;
Поклонник чистой красоты,
Ты свято веровал в искусство.

В избытке задушевных сил,
Как схимник, жаждущий спасенья,
Свой дух постом уединенья
Ты отрезвил, ты окрилил.
В искусе строго одиноком
Ты прожил долгие года
И то прозрел, что никогда
Не увидать телесным оком.

Священной книги чудеса
Тебе явились без покрова,
И над твоей главою снова
Разверзлись в славе небеса.
Глас вопиющего в пустыне
Ты слышал, ты уразумел —
И ты сей день запечатлел
С своей душой в своей картине.

Спокойно лоно светлых вод;
На берегу реки — Предтеча;
Из мест окрестных, издалече,
К нему стекается народ;
Он растворяет упованью
Слепцов хладеющую грудь;
Уготовляя Божий путь,
Народ зовёт он к покаянью.

А там спускается с вершин
Неведомый, смиренный странник:
«Грядёт он, Господа избранник,
Грядет на жатву Божий Сын.
В руке лопата; придет время,
Он отребит своё гумно,
Сберёт пшеничное зерно
И в пламя бросит злое семя.

Сильней и впереди меня
Тот, кто идёт вослед за мною;
Ему — припав к ногам — не стою
Я развязать с ноги ремня.
Рожденья суетного мира,
Покайтесь: близок суд. Беда
Древам, растущим без плода:
При корне их лежит секира».

Так говорил перед толпой,
В недоуменье ждавшей чуда,
Покрытый кожею верблюда
Посланник Божий, муж святой.
В картине, полной откровенья,
Всё это передал ты нам,
Как будто от Предтечи сам
Ты принял таинство крещенья.
_________________________
Пётр Андреевич ВЯЗЕМСКИЙ
«Александру Андреевичу ИВАНОВУ»
30 июня 1858
портрет

(no subject)

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова. 
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними.
                Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...








портрет

Ты опять со мной, подруга осень

  Ты опять со мной, подруга осень,
Но сквозь сеть нагих твоих ветвей
Никогда бледней не стыла просинь,
И снегов не помню я мертвей.

Я твоих печальнее отребий
И черней твоих не видел вод,
На твоем линяло-ветхом небе
Желтых туч томит меня развод.

До конца все видеть, цепенея...
О, как этот воздух странно нов...
Знаешь что... я думал, что больнее
Увидать пустыми тайны слов...
портрет

ОФИЦЕРСКИЙ ФЛИГЕЛЬ. По следам исчезнувшего дома

АРХИВАРИУС:  ОФИЦЕРСКИЙ ФЛИГЕЛЬ. По следам исчезнувшего дома

В начале ХХ века на окраине пейзажного Александровского парка в Царском Селе, недалеко от Египетских ворот, к северо-западу от Александровского дворца появился комплекс, получивший название Федоровский городок (терема и Трапезная палата). Ратная палата, Феодоровский собор, казармы сводного пехотного полка, казармы конвоя и здание Офицерского собрания, здание бывшего вокзала «царской ветки» в круг понятия «Федоровский городок» не входили, хотя и были выполнены в полном стилевом единстве. Появление новых казарм было связано с тем, что большую часть года императорский двор проводил в ближайшем пригороде Санкт-Петербурга и нуждался в усиленной охране. Все эти здания составляли интереснейший архитектурный ансамбль.

Фрагмент карты г. Пушкина. 1937 г.: 1– здание Офицерского собрания;
2 – здание Офицерского флигеля (Академический пр., д. № 11а).

Во время Великой Отечественной войны здания получили разную степень разрушения. Не было исключением и двухэтажное здание Офицерского собрания, построенного по проекту известного архитектора В. А. Покровского. Пострадали кровля, оконное остекление, частично были разрушены терраса, башня. В довоенное время Федоровский городок и все перечисленные выше постройки занимал Ленинградский сельскохозяйственный институт. После войны институт продолжал эксплуатацию всего комплекса, однако в здании бывшего Офицерского собрания «дирекцией не были сделаны даже элементарные консервационные работы» (архив КГИОП, п. 7/286 от 04.04.1961 г. Цит. по: Миропольская Р. А. Здание Офицерского собрания в Царском Селе // Памятники истории и культуры Петербурга. СПб., 1994, с. 139).

После Великой Отечественной войны ансамбль Федоровского городка был взят под охрану государства. Сельскохозяйственный институт стал настаивать на снятии «Фермы» и Федоровского городка с государственной охраны. В 1962 г. ансамбль был исключен из списков подохранных объектов.

В 1965 г. автор этой статьи из мальчишеского любопытства спустился в подвал здания Офицерского собрания. Через большие слуховые окна подвал был хорошо освещен. В нем валялись битый кирпич, куски белокаменной облицовки фасада здания. Но, что ярко запомнилось, поверх обломков лежал большой металлический императорский герб в виде двуглавого орла размером около двух метров. В верхней части железо было повреждено. Он служил навершием башенки с высокой кровлей.

На старых фотографиях эта часть снимка срезана при публикациях в советское время, но на одной фотографии герб виден хорошо. В верхней его части была корона. Стала понятна причина повреждения герба. Общеизвестно, что после революции ненавистные царские короны срывали. Например, «императорский герб на верхушке Железнодорожного павильона» был снят в 1923 г. (В.И. Яковлев. Охрана царской резиденции. Детское Село, 1926, с. 80). Герб, снятый со здания Офицерского собрания, кто-то решил спрятать в подвале.

Детское Село. Здание Офицерского собрания, 1930-е гг. (Фото из фондов музея СПбГАУ).

Collapse )