?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous
Обитательница села
Царское Село на фоне суеты
Гумилёв и Ахматова в доме Кардовских

Спас-на-Водах

Доброму и честному труженику

Лейб-гвардии четвертый стрелковый Императорской Фамилии полк.


Императорский вокзал встречает своё столетие
4 comments or Leave a comment
Может быть в часовне, за околицей,
Где-нибудь в олонецкой глуши,
Сам Господь наш за Россию молится,
За спасение ее души!

Дмитрий Иосифович Кленовский (наст. фам. Крачковский; 24 сентября (6 октября) 1893, Санкт-Петербург — 26 декабря 1976, Траунштайн, Германия) — петербургский поэт, «Последний царскосёл», по отзыву Нины Берберовой. С 1942 г. в эмиграции.Жил в Траунштейне, Бавария, писал до самой смерти. Всего в Германии издал 11 поэтических сборников (последний издан посмертно в 1977 г. радениями вдовы поэта М. Д. Крачковской и проф. Р. Ю. Герра). "Последний акмеист", "последний поэт серебряного века" - так именовали критики Дмитрия Кленовского. До последних дней поэт надеялся, что когда-нибудь он вернется на родную землю.

Н. Гумилёв, которого Кленовский очень уважал как старшего то­варища по Царскосельской гимназии и как жертву большевистского насилия, служил ему духовным образцом.

РОДИНЕ

Между нами — двери и засовы.
Но в моей скитальческой судьбе
Я служу тебе высоким словом,
На чужбине я служу тебе.

Я сейчас не мил тебе, не нужен,
И пускай бездомные года
Все петлю затягивают туже —
Ты со мной везде и навсегда.

Как бы ты меня ни оскорбила,
Ни замучила, ни прокляла,
Напоследок пулей ни добила
Ты себя навек мне отдала.

Душное минует лихолетье,
Милая протянется рука…
Я через моря, через столетья
Возвращусь к тебе издалека.

Не спрошу тебя и не отвечу,
Лишь прильну к любимому плечу
И за этот миг, за эту встречу,
Задыхаясь, все тебе прощу.
1952
Из сборника «Неуловимый спутник» (1956)

...
О, славные содружества поэтов
Благословенной пушкинской поры!
Где ваши клятвы, пылкие приветы,
Беседы и невинные пиры?
Где ваши споры, где ночные бденья
На берегах торжественной реки,
Звенящие, как струны, посвященья,
Упоминанья, краше чем венки?
Все отошло… Мы вам уже не пара!
Мы мелочны, завистливы, скучны,
И даже самым совершенным даром
Развлечены, но не потрясены.
На сердце нам, заветно и глубоко.
Высокой дружбы не легла печать.
Вот почему и радости высокой
В стихах у нас – увы! – не прозвучать.
1958
...
О, только бы припомнить голос твой —
Тогда я вспомнил бы и этот город,
И реку (не она ль звалась Невой?),
И колоннаду грузного собора,
И тонкий шпиль в морозной вышине,
И сад в снегу, такой нелетний, голый…
О, если б голос твой припомнить мне,
Твой тихий голос, твой далекий голос!
Что это все мне без него? А он…
Он потонул, как все тогда тонули:
Без крика, без письма, без похорон,
В тифозной качке, в орудийном гуле,
С последней шлюпкой, на крутой волне
Отчалившей от ялтинского мола…
О, если б голос твой приснился мне,
Твой дорогой, твой потонувший голос!
1955
Из сборника «Неуловимый спутник» (1956)

«Он [Кленовский] не только стал, но и твердо признан одним из лучших поэтов Русского Зарубежья. Думаю, что он и один из лучших лириков России середины нашего века. Печать большой поэтической личности лежит на нём. […] Его поэзия безупречно соразмерна, у него нет столпотворения ни вещей, ни звуков. Он говорит просто, иногда как бы по-домашнему, но всегда есть в нём торжественность, даже в самом малом. Капля по капле, текут его строки, рождая мир поэзии, строго ему принадлежащей.» — Архиепископ Иоанн (Шаховской)
#поэзия_СПб@blist_spb

Tags:

Leave a comment
Чугунная ограда,
Сосновая кровать.
Как сладко, что не надо
Мне больше ревновать.

Постель мне стелют эту
С рыданьем и мольбой;
Теперь гуляй по свету
Где хочешь. Бог с тобой!

Теперь твой слух не ранит
Неистовая речь,
Теперь никто не станет
Свечу до утра жечь.

Добились мы покою
И непорочных дней…
Ты плачешь – я не стою
Одной слезы твоей.

Царское Село. 27 августа 1921 года

5 comments or Leave a comment

Сохнет стаявшая глина,
На сугорьях гниль опенок.
Пляшет ветер по равнинам,
Рыжий ласковый осленок.

Пахнет вербой и смолою,
Синь то дремлет, то вздыхает.
У лесного аналоя
Воробей псалтырь читает.

Прошлогодний лист в овраге
Средь кустов, как ворох меди.
Кто-то в солнечной сермяге
На осленке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,
Но лицо его туманно.
Никнут сосны, никнут ели
И кричат ему: "Осанна!"


Сергей Есенин 1914
Leave a comment

Я видел древний Иордан.
Святой любви и страха полный,
В его евангельские волны,
Купель крещенья христиан,
Я погружался троекратно,
Молясь, чтоб и душа моя
От язв и пятен бытия
Волной омылась благодатно.

От оных дум, от оных дней,
Среди житейских попечений,
Как мало свежих впечатлений
Осталось на душе моей!
Они поблёкли под соблазном
И едким холодом сует:
Во мне паломника уж нет.
Во мне, давно сосуде праздном.

Краснею, глядя на тебя,
Поэт и труженик-художник!
Отвергнув льстивых муз треножник
И крест единый возлюбя,
Святой земли жилец заочный,
Её душой ты угадал,
Её для нас завоевал
Своею кистью полномочной.

И что тебе народный суд?
В наш век блестящих скороспелок,
Промышленных и всяких сделок,
Как добросовестен твой труд!
В одно созданье мысль и чувство,
Всю жизнь сосредоточил ты;
Поклонник чистой красоты,
Ты свято веровал в искусство.

В избытке задушевных сил,
Как схимник, жаждущий спасенья,
Свой дух постом уединенья
Ты отрезвил, ты окрилил.
В искусе строго одиноком
Ты прожил долгие года
И то прозрел, что никогда
Не увидать телесным оком.

Священной книги чудеса
Тебе явились без покрова,
И над твоей главою снова
Разверзлись в славе небеса.
Глас вопиющего в пустыне
Ты слышал, ты уразумел —
И ты сей день запечатлел
С своей душой в своей картине.

Спокойно лоно светлых вод;
На берегу реки — Предтеча;
Из мест окрестных, издалече,
К нему стекается народ;
Он растворяет упованью
Слепцов хладеющую грудь;
Уготовляя Божий путь,
Народ зовёт он к покаянью.

А там спускается с вершин
Неведомый, смиренный странник:
«Грядёт он, Господа избранник,
Грядет на жатву Божий Сын.
В руке лопата; придет время,
Он отребит своё гумно,
Сберёт пшеничное зерно
И в пламя бросит злое семя.

Сильней и впереди меня
Тот, кто идёт вослед за мною;
Ему — припав к ногам — не стою
Я развязать с ноги ремня.
Рожденья суетного мира,
Покайтесь: близок суд. Беда
Древам, растущим без плода:
При корне их лежит секира».

Так говорил перед толпой,
В недоуменье ждавшей чуда,
Покрытый кожею верблюда
Посланник Божий, муж святой.
В картине, полной откровенья,
Всё это передал ты нам,
Как будто от Предтечи сам
Ты принял таинство крещенья.
_________________________
Пётр Андреевич ВЯЗЕМСКИЙ
«Александру Андреевичу ИВАНОВУ»
30 июня 1858
Leave a comment
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова. 
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними.
                Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...








13 comments or Leave a comment
  Ты опять со мной, подруга осень,
Но сквозь сеть нагих твоих ветвей
Никогда бледней не стыла просинь,
И снегов не помню я мертвей.

Я твоих печальнее отребий
И черней твоих не видел вод,
На твоем линяло-ветхом небе
Желтых туч томит меня развод.

До конца все видеть, цепенея...
О, как этот воздух странно нов...
Знаешь что... я думал, что больнее
Увидать пустыми тайны слов...
Leave a comment

АРХИВАРИУС:  ОФИЦЕРСКИЙ ФЛИГЕЛЬ. По следам исчезнувшего дома

В начале ХХ века на окраине пейзажного Александровского парка в Царском Селе, недалеко от Египетских ворот, к северо-западу от Александровского дворца появился комплекс, получивший название Федоровский городок (терема и Трапезная палата). Ратная палата, Феодоровский собор, казармы сводного пехотного полка, казармы конвоя и здание Офицерского собрания, здание бывшего вокзала «царской ветки» в круг понятия «Федоровский городок» не входили, хотя и были выполнены в полном стилевом единстве. Появление новых казарм было связано с тем, что большую часть года императорский двор проводил в ближайшем пригороде Санкт-Петербурга и нуждался в усиленной охране. Все эти здания составляли интереснейший архитектурный ансамбль.

Фрагмент карты г. Пушкина. 1937 г.: 1– здание Офицерского собрания;
2 – здание Офицерского флигеля (Академический пр., д. № 11а).

Во время Великой Отечественной войны здания получили разную степень разрушения. Не было исключением и двухэтажное здание Офицерского собрания, построенного по проекту известного архитектора В. А. Покровского. Пострадали кровля, оконное остекление, частично были разрушены терраса, башня. В довоенное время Федоровский городок и все перечисленные выше постройки занимал Ленинградский сельскохозяйственный институт. После войны институт продолжал эксплуатацию всего комплекса, однако в здании бывшего Офицерского собрания «дирекцией не были сделаны даже элементарные консервационные работы» (архив КГИОП, п. 7/286 от 04.04.1961 г. Цит. по: Миропольская Р. А. Здание Офицерского собрания в Царском Селе // Памятники истории и культуры Петербурга. СПб., 1994, с. 139).

После Великой Отечественной войны ансамбль Федоровского городка был взят под охрану государства. Сельскохозяйственный институт стал настаивать на снятии «Фермы» и Федоровского городка с государственной охраны. В 1962 г. ансамбль был исключен из списков подохранных объектов.

В 1965 г. автор этой статьи из мальчишеского любопытства спустился в подвал здания Офицерского собрания. Через большие слуховые окна подвал был хорошо освещен. В нем валялись битый кирпич, куски белокаменной облицовки фасада здания. Но, что ярко запомнилось, поверх обломков лежал большой металлический императорский герб в виде двуглавого орла размером около двух метров. В верхней части железо было повреждено. Он служил навершием башенки с высокой кровлей.

На старых фотографиях эта часть снимка срезана при публикациях в советское время, но на одной фотографии герб виден хорошо. В верхней его части была корона. Стала понятна причина повреждения герба. Общеизвестно, что после революции ненавистные царские короны срывали. Например, «императорский герб на верхушке Железнодорожного павильона» был снят в 1923 г. (В.И. Яковлев. Охрана царской резиденции. Детское Село, 1926, с. 80). Герб, снятый со здания Офицерского собрания, кто-то решил спрятать в подвале.

Детское Село. Здание Офицерского собрания, 1930-е гг. (Фото из фондов музея СПбГАУ).

Read more...Collapse )

Tags: ,

8 comments or Leave a comment

           Нас было двое. Женщина была
           Веселой, молодой и рыжеватой,
           Умела лгать и изменять могла,
           Не быв притом ни разу виноватой.

           Теперь она... – но нет, мне легче с ней
           На «ты»! – теперь ты все уже забыла:
           Как целовала с каждым днем скучней,
           Как мучила меня и как убила.

           Нет, не сама, конечно! Кто теперь
           Сам убивает? Я отлично помню,
           Как ты на выстрел распахнула дверь
           И кинулась ко мне, и как легко мне

           Внезапно стало: я в твоих глазах
           Прочел все то, во что уже не верил –
           Недоумение, и боль, и страх,
           И чувство горькой все-таки потери.

           … О если бы из тишины моей,
           Из моего прекрасного свершенья
           Вернуться снова в ужас этих дней,
           Изведать снова все твое презренье,

           Всю ложь прикосновенья твоего
           И как последнюю земную милость
           Спустить курок – все только для того,
           Чтоб ты опять вот так ко мне склонилась.

            Дмитрий Кленовский

Tags:

12 comments or Leave a comment
Я часто размышлял, за что Его казнили.

За что Он жертвовал своею головой?

За то ль, что, враг суббот,

Он против всякой гнили

Отважно поднял голос свой?

За то ли, что в стране проконсула Пилата,

Где культом кесаря полны и свет, и тень,

Он с кучкой рыбаков из бедных деревень

За кесарем признал лишь силу злата?

За то ль, что, разорвав на части лишь Себя, (За то ли, что Себя на части раздробя,)

Он к горю каждого был милосерд и чуток

И всех благословлял, мучительно любя,

И маленьких детей, и грязных проституток?

Не знаю я, Демьян, в «Евангелье» твоем

Я не нашел правдивого ответа.

В нем много бойких слов, (пошлых слов)

Ох, как их много в нем!

Но слова нет, достойного поэта.

Я не из тех, кто признает попов,

Кто безотчетно верит в Бога,

Кто лоб свой расшибить готов,

Молясь у каждого церковного порога.

Я не люблю религии раба.

Покорного от века и до века,

И вера у меня в чудесное слаба —

Я верю в знание и силу человека.

Я знаю, что, стремясь по чудному пути, (по нужному пути)

Здесь, на земле, не расставаясь с телом,

Не мы, так кто-нибудь ведь должен же дойти

Воистину к божественным пределам.

И все-таки, когда я в «Правде» прочитал

Неправду о Христе блудливого Демьяна,

Мне стыдно стало так, как будто я попал

В блевотину, низверженную спьяна.

Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос —

Далекий миф. Мы это понимаем.

Но все-таки нельзя, как годовалый пес.

На все и вся захлебываться лаем.

Христос — сын плотника — когда Он был казнен, (когда-то был казнен)

(Пусть это миф), но все ж, когда прохожий

Спросил Его: «Кто ты?», ему ответил Он:

«Сын человеческий», а не сказал: «Сын Божий».

Пусть миф Христос, как мифом был Сократ,

И не было Его в стране Пилата.(Платонов «Пир» — вот кто нам дал Сократа)

Так что ж, от этого и надобно подряд

Плевать на все, что в человеке свято?

Ты испытал, Демьян, всего один арест

И ты скулишь: «Ох, крест мне выпал лютый!»

А что ж, когда б тебе голгофский дали б крест?

Иль чашу с едкою цикутой? (Хватило б у тебя величья на минуту?)

Хватило б у тебя величья до конца

В последний раз, по их примеру тоже

Благословлять весь мир под тернием венца

И о бессмертии учить на смертном ложе?

Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил.

Ты не задел Его своим пером нимало.

Разбойник был. Иуда был.

Тебя лишь только не хватало.

Ты сгустки крови со креста

Копнул ноздрей, как толстый боров.

Ты только хрюкнул на Христа,

Ефим Лакеевич Придворов.

Но ты свершил двойной и тяжкий грех

Своим дешевым балаганным вздором:

Ты оскорбил поэтов вольный цех

И скудный свой талант покрыл позором. (И малый свой талант покрыл большим позором)

Ведь там, за рубежом, прочтя твои «стихи».

Небось, злорадствуют российские кликуши:

Еще тарелочку Демьяновой ухи.

Соседушка, мой свет, пожалуйста, покушай!

А русский мужичок, читая «Бедноту»,

Где лучший стих печатался дуплетом, (Где образцовый стих печатался дуплетом)

Еще отчаянней потянется к Христу,

Тебе же мат пошлет при этом. (А коммунизму мат пошлет при этом)

……..

Тысячелетия прошли, должно быть, зря,

Коль у поэта нет достойней речи.

Чем та, что вырвалась из пасти дикаря:

«Распни! Распни Его!

В Нем образ человечий!».

Сергей  Есенин

2 comments or Leave a comment